Natalya's novels and stories p.2
НАТАЛЬЯ ШВЕЦКАЯ© 2026
СБОРНИК РАССКАЗОВ СИГАРЕТЫ В МОЕЙ ЖИЗНИ
"Помните, что курение и только курение – опасно для вашего здоровья!"
— воззвание коллектива тружеников ликерно-водочного завода,
записанное писателем и эстрадным исполнителем Сергеем Дроботенко.
Сразу хочу отметить: привычку курить я бросила давно. Задолго до того, как выражение «здоровый образ жизни» вошло в моду. Зовут меня Марина. При моем рождении к имени прилагался своеобразный набор генов: привлекательная, талантливая, настойчивая. Родители взяли все, – терпение забыли. Решила компенсировать уважением к чужим привычкам. Если привычки никого не донимают и закон не против.
Взять моих соседей. Задыхаясь от счастья, они раскрашивают глиняные горшки для растений в распахнутом настежь гараже своего дома. Узор как под трафарет – крупные белые кружки на тусклом кирпичном фоне. В горшки сажают растения редко – мыслят об искусстве. В этом искусстве оба этажа их дома, задний дворик и собачья будка – сплошная вакханалия белых горошин метафизического осмысления жизни. Гости соседей покидают дом с едва скрываемом облегчением: их комментарии придают особую пикантность здешней атмосфере. Так молодые матросы ступают на землю после долгого плавания, так зэки выходят на волю. Кто-то может ужаснуться: «Клинический случай». Я парирую: «Это их право!»
Или вот – мой знакомый – библиотекарь, отец трех детей, спит временами у себя дома в раздвижном платяном стеллаже. Стеллаж у него – просторное сооружение во всю стену. На полу мягкий матрасик, в изголовье ночник. Жена привыкла и не сердится. «Это как будто он в командировке», – однажды разоткровенничалась она. «Я даже часть своих платьев убрала – чтоб «легче в шкафу дышалось.» Мне понятно – за личным пространством мужик в шкаф полез -- в доме его не хватает.
Разные привычки заботят людей. Я вот столько лет курила. Но началась грандиозная борьба с табачными компаниями. Никотин был провозглашен пожирателем здоровья, курение – пагубной привычкой.
Пытались доказать, что никотин страшней алкоголя, а наркотики – детские игрушки перед табаком. Доказывали, что курение ведет к мужской импотенции, гонорее, облысению и даже насморку. Уверяли, что курильщики загибаются от кашля. Еще бы – ошметки их прокопченных легких изыскано разлетались по экранам телевизоров и страницам глянцевых журналов.
Но я, воспитанная в совковой пофигистики к пропаганде, продолжала дымить в свое удовольствие. Меня трудно было пронять картинками чернеющих легких, созданных цифровым фоторедактором Фотошоп или съемкой курящих стариков в больничных халатах. Что меня действительно достало – так это те нешуточные цены, которыми табачная индустрия ответила на особое к себе внимание со стороны общества.
Знаете ли, в целях экономии я обычно покупала сигареты не пачками, а целым блоком. В то время я перешла на тонкие длинные сигареты с легким вкусом ментола под названием Ив. Их божественный аромат был для меня сродни погружению в ароматическую ванну, дающей успокоение и расслабление. Само прикосновение пальцами к этой удлиненно-изящной белоснежной аристократке, казалось, придавало смысл моему существованию. На мгновения это делало меня женщиной, которой я хотела бы быть, но не стала и стать не могла.
Даже спустя годы я помню свое приподнятое настроение во время покупки своих сигарет. Это был чудесный обряд, превращающий меня, в то время – кассиршу из хозяйственного магазина, в обладательницу миллионного выигрыша лотереи. Обряд предвкушения.
Все навсегда изменилось в тот момент, когда я резво, по привычке, протянула руку к стенду, чтобы взять и уложить в продуктовую тележку желанный блок своих сигарет. Но новенькие ярлыки-ценники на стенде шарахнули красным по глазам. Все марки и брэнды табачных изделий утроились в цене за одну ночь. Истинно хрустальную ночь. Хотя резали народ без ножа.
Нечто немыслимое и жутко обидное выплеснулось из большой политики в мою маленькую частную жизнь. Меня наказывали как строптивую школьницу – бесцеремонно и прилюдно. Я растерянно топталась на месте. Я видела себя со стороны: Золушка в дешевых джинсах, созерцающая картину опрокинутого мира в глубоком нокауте.
Щеки мои пылали. С обидой пришла горечь, с горечью пришла ярость. Ярость призвала адреналин. Месть ослепляла. Гордость вела на «баррикады». Я развернулась от стенда сигарет, метнулась к прилавку с упаковками противоникотиновых наклеек и выложила за их полный курс сумму, значительно превышающую десяток картонных блоков моих сигарет Ив. Это был жест непримиримости, это был бунт. Я всерьез верила, что своим поступком наношу урон табачным заправилам. Они огорчатся недополученной выручке. И они устыдятся! Они будут отводить глаза, когда официант подливает им холодное шампанское в бокал и краснеть, заглатывая черную икру под шум морского прибоя.
Я покупала свою независимость. Так появился на свет человек некурящий. Но если вы думаете, что человек некурящий родился с золотой ложкой во рту – так-таки нет. На это ушел год депрессии и полгода ежедневных наклеек дозированного никотина. Бросив курить, я спровоцировала не хилую заварушку в своем организме, как же без этого.
С тех пор прошло много лет. Я научилась жить толстой, умной и некурящей. Пополнила ряды сограждан без вредных привычек. Но однажды меня осенило. Страстное стремление, которое меня, подростка, привело к курению, и то остервенение, с которым я бросила его много лет спустя, – оказались явлениями одной стихии. Я отторгала вмешательство в то, что считала своей личной жизнью. Пусть даже ценой удовольствия.
Былое курение ментоловых сигареток – это одновременно и ритуал расслабления и экстренный режим в решении неотложных задач. Иногда я жалела о своем выборе. Моя память хранит немало интересных эпизодов, которые вероятно никогда бы не произошли со мной, если бы я не курила.
Дело происходило в мои студенческие годы во время путешествия на озеро Кратер.
Хорошо знакомая небольшая возрастная группа, отправляющаяся в те замечательные места, пригласила меня присоединиться к ним, пообещав оплатить мои дорожные расходы. Они находили меня смешной, и полагали, что долгая дорога со мной не покажется скучной. Нет слов! Редкая удача для меня, если бы не одна загвоздка. Эти милые богатые люди терпеть не могли курильщиков и не подозревали, что я из их числа.
Но молодость! Моя самоуверенность не знала пределов. Я согласилась, нисколько не сомневаясь, что выкручусь как всегда.
И действительно, наученная долгим опытом противостояния запретам, я вышла на высший уровень пилотажа в изобретении обстоятельств, способствующим моим намерениям. Само провидение ниспослало шофера нашего экскурсионного микроавтобуса, который обожал курить сигареты Мальборо. Этому молодому обаятельному мексиканскому мачо наши женщины прощали все, даже его курение. К сожалению мои попытки сделать из него союзника не увенчались успехом.
Очаровательный парень от природы был запрограммирован говорить правду и только правду. Наивность его зашкаливала. Он катастрофически не умел врать.
При первой ночевке в отеле, узнав о готовности одной из наших дам украсить его уединенность, он едва ли не спалил ее перед мужем, решив при всех уточнить детали предстоящего свидания. Его беспокоил серьезный вопрос – должен ли он позаботится о спиртном или дама принесёт с собой.
А днём позже, распив с одним из туристов втихаря парочку сувенирных виски в холле за пальмой в кадке, бесхитростно поделился своим впечатлением с его женой, известной поборницей трезвости. На мужика было страшно смотреть.
И все же обладал парнишка и полезным свойством – в чужие дела не лез, и в адекватном состоянии болтливостью не отличался. А потому курение этого амиго даровало мне пожизненное алиби; я с легкостью рассеивала подозрения своих попутчиков по поводу собственных табачных прокуренностей: да, вот сидела рядом, стояла вблизи - как-то так.
Однажды наметилась прогулка к небольшому острову на озере. Всем желающим местный рейнджер вручил расписание перевозки пассажиров катером на остров и обратно. Особенностью обслуживания считалась уникальная пунктуальность его исполнении. Судно прибывало и отбывало строго по графику. Наличие пассажиров на борту его не волновало. Ему было без разницы есть ли они там вообще или их нет. Жесткие правила не предусматривали исключений и для последнего вечернего рейда.
Опоздавшие граждане рискуют остаться на острове до прибытия утреннего катера по его расписанию. Обустроенность отставших пассажиров администрация на себя не берет. Палатки, пляжные тенты и раскладные кресла привозить на остров не разрешались. Смельчаков, желающих добраться вплавь, ждал обещанный штраф порядка пятидесяти долларов. Деревянные сходни причала и две скамейки на продуваемом ветром утесе – это была та роскошь, которая отличало этот остров от диких его собратьев. Мещанская проза запада!
Но мне здесь дышалось хорошо. Шагнув с катера на необитаемый остров с фотоаппаратом, пачкой сигарет и коробочкой с ланчем, я радовалась своей свободе и большим запасом времени. Довольно быстро мне удалось отделиться от группы, и я углубилась в наиболее лесистую часть острова. По справке – опасаться здесь было некого: дикие животные и одичавшие пассажиры в зарослях не водились.
Сбывалась мечта последних дней – я могла позволить себе расслабиться и без оглядки дымить свои ментоловые сигаретки, рыская в поисках красивого кадра здешней зеленой роскоши, нисходящей к сверкающей синеве озера.
К обеду усталость взяла свое. Я уселась на землю в уютной закрытой ложбинке у воды, подстелив теплый свитер. Жадно проглотив бутерброды и запив баночкой коки, затянулась сигареткой, наслаждаясь жизнью. Легкие волны озера плескались у берега. Играя на перегонки, они временами сталкивались, смешно чмокаясь. Мягкая дрема сняла напряжение дня, глаза сами собой закрывались, немного клонило в сон.
Проснулась я резко. До отправления последнего катера оставалось 15 минут. Время поджимало, но его вполне хватало чтобы добраться до пирса. Я быстро собралась и вскоре вышла на тропу, ведущую к месту сбора. Одолев полпути, я посмотрела на часы и решила напоследок перекурить – у меня оставалось целых семь минут.
Рука метнулась к поясной сумке, рванула молнию и беспомощной птичкой забилась в ее содержимом. Пачки сигарет там не было. Это был облом! Шок! Сердце стучало, бросило в жар. Я знала: впереди целых три дня и две ночи в течении которых маршрут нашей группы пройдет по местам, где магазинов нет и сигареты не продаются. Н И К А К И Е. Даже самые паршивые. Даже те, что набиты махоркой вкусов времен Великой Депрессии.
Я не могла уехать с острова без своих сигарет. Нужно возвращаться! Где же я их могла потерять? Либо пачка выпала на дорогу, и тогда большой вопрос – найду ли я ее на поросшей травой тропинке, или того хуже – она осталась в ложбинке, где я спала, и тогда катер сегодня уйдет без меня. Мне не успеть.
Я тупо качалась из стороны в сторону словно кобра принимающая решение. Покачавшись так пару минут, я заскрипела зубами и, сорвавшись на отчаянный визг ужаленной хрюшки, резко повернула обратно.
Сигареты нашлись в густой зелени на месте моего последнего привала. А вот часы уже выносили приговор: катер с минуты на минуту снимется с якоря и всё — торопиться некуда. Но мысль, что заметив с судна меня, одиноко стоящую на пристани, наши смогут уговорить капитана вернутся за мной, придала уверенности. Я понеслась.
Ох, как далеко простиралась моя наивность! Наши действительно удерживали отплытие судна – кто же захочет связываться с этими ненормальными русскими?! Но было это не про мою честь! Уже ступив на борт, я услышала ликующий залп приветствий народа с палубы, волной прокатившейся навстречу паре, вышедшей из зарослей к пирсу. Ими оказались наш шофёр с возрастной весёлой бразильянкой, в декольте которой в свободном пролёте радостно раскачивались груди в такт блестящим бусам и серьгам.
Ступив на судно, пара по-прежнему держалась за руки. Затем, нисколько не смущаясь, женщина откинула седую прядь с лица, и напоследок, прощаясь с кавалером, буквально впилась в губы снисходительно похрюкивающего молодого мачо. Несколько человек из ее группы одобрительно зашумели. Бразильянка обернулась к ним, усмехнулась, и отстранив парня, поспешила к своим. Похоже больше он её не интересовал.
Раздался свисток. Судно резко качнулось, и оставляя вспененный шлейф за собой, отчаливало к материку. Нарушение графика составляло целых двадцать минут.
Моего дедушку судьба вознесла на социальный олимп благодаря его доброму нраву, исключительной работоспособности и бесподобной удаче. С высоты восемнадцатого этажа Московской высотки, ордером на проживание в которой страна отличила его и ему подобных, все казалось не реально маленьким, почти игрушечным: звезды на башнях Кремля, автомобили на дорогах, следующие извилистой набережной, теплоходы, то и дело ныряющие в тень каменных мостов.
Такая милота обычно делала небожителей верхних этажей по-своему добрее и терпеливее к своим домочадцам. Вот и мой дедушка в выходные дни всецело принадлежал семье. А если хватало сил и здоровья, радостно вызывался на любую домашнюю работу, которую могла бы поручить ему его жена, моя бабушка. Большой начальник на работе – дома он с удовольствием следовал верховенству хозяйственной жены и настаивал, чтобы так поступали их дети и внуки.
Мне посчастливилось стать и самой любимой внучкой, и самой им близкой. Их квартира считалась и моим домом. Было время, когда я жила и училась там в местной школе чаще чем у мамы. Как из роддома доставили в высотку — так детством я ей своим и обязана. В те годы на территории высотного дома, равной по площади половине обычного микрорайона, вместо детского сада детки посещали прогулочную группу, располагавшуюся в нашем луче.
Лучами жильцы называли отдельные башни в составе одного корпуса. Я жила в прямом луче, а был еще центральный. С прогулочной группой моя память связывает Новогодние утренники, где я читала стихи в костюме снежинки, и первые свои тайны, когда морозными днями я стаскивала с себя варежки, пришитые мамой к резинкам и, прячась, слизывала сорванную с дерева сосульку, обжигая язык и замирая от страха.
Позже, когда я училась в десятом классе, увлечение курением зашкаливало: курили все девочки поголовно. Некоторые начинали баловаться этим еще раньше. Вообще-то к дисциплине в Харьковской школе, где я тогда оказалась, ни у кого вопросов не было. А вот с курением проморгали. Модный почин шел от стремления быть крутым, быть не хуже других, умеющим преодолевать запреты. Не курить — вопрос не стоял. Трудно было лгать, изворачиваться, манипулировать, отстаивая таким образом своё право на самостоятельную трактовку того, «что такое хорошо, что такое плохо».
Долгое время мне, как и многим моим одноклассникам, удавалось всех обманывать. Вначале курила я наспех. Зимой после уроков, когда темнело рано, отправлялись с подругой в ближайший городской сквер. Оседлав тонущую в сугробах скамейку вдали от фонарей, задыхаясь от счастья вседозволенности, тянули одну сигаретку на двоих. Именно так мы учились уважать себя и друг друга; свыкались с неизбежным взрослением.
Покончив с первым актом действия, переходили ко второй его части: тёрли обкуренные пальцы о снег, сосали леденцы или давились чёрствым бубликом, купленным за пять копеек в булочной, лишь бы перебить запах. Завершалось всё кратким интригующим ритуалом, когда мы становились друг против друга и со словами — «Дыхни на меня» определяли результат заедания.
Возвращаясь домой, ныряли в ванную комнату, обильно выдавливали зубную пасту прямо в рот и растирали ее пальцем. Счет шел на секунды, и при звуке приближающихся шагов взрослых, следовало марш-броском закрепиться в туалете. О, туалет всегда считался самым надежным помещение. Где еще можно было привести себя в порядок, выплюнуть остатки зубной пасты, унять предательскую дрожь. А также иногда прятать дневник с двойками в старую раскладушку у стены.
Однако в Москве в гостях у бабушки стратегия менялась. Там у меня долгое время не находилось товарища «на покурить». Высотное здание, где мы жили, по своему усложняло реализацию кратких спонтанных встреч с подружками на предмет перекура. Большие расстояния между корпусами, система лифтов, и главное – бдительные вахтерши-кагэбистки у дверей подъездов особо следили за детьми и подростками. Они знали нас всех, если не поименно, то поквартирно, и любое наше передвижение, вызывающее у них вопросы, немедленно решалось прямым телефонным звонком домашним.
Зато курение в одиночку проходило в максимально благоприятных условиях. Для этого я выбрала себе так называемую парадную лестницу, которая хороводила двадцатью девятью этажами и башней с прожекторами. Начиная с третьего этажа лестницей, при наличии двух исправно работающих скоростных лифтов, никто не пользовался, и вся она была в моем полном распоряжении. Я обожала ее огромные окна, удобные для сиденья просторные подоконники. Дым моих сигарет быстро рассасывался благодаря постоянно циркулирующим ветрам, штурмующим высотку.
Нужно сказать, что людей на каждом этаже проживало немного: в нашем луче – не более четырёх квартир на этаж. Эти квартиры сходились к единой паркетной площадке, где останавливались лифты и располагалась гигантская лакированная дверь, ведущая на парадную лестницу.
Можно вспомнить еще и о «чёрной», пожарной лестнице. Но выход на нее находился в глубине самой квартиры, в примыкающем к кухне помещении, рядом с мусоропроводом и кладовкой. Дверь туда открывали редко. Зато в углублении дверной рамы хранили стремянки для антресолей, швабры, пылесосы и дачные сумки. Бабушка еще держала там пузатые бутыли с консервацией.
Курение мое было делом тайным, почти сакральным. В продуманной до мелочей процедуре конспирация обкатывалась долго и редко менялась. Почти ежедневно бабушка отправлялась за покупками, что в среднем давало мне не менее часа. И я с большой охотой распоряжалась этим временем в свое удовольствие.
А однажды, за пару месяцев до моего шестнадцатилетия, у меня появился верный напарник по курению. Случилось это так.
С пятницы зарядил дождь. Он шел всю ночь и утро следующего дня. И хотя к полудню субботы ветер разогнал тучи и солнце прочно водворилось на месте, поездку на дачу бабушка все же отменила. Дед, по совместительству водитель нашего персонального автомобиля, по случаю невостребованности облачился в байковый халат и взялся за просмотр периодики.
Бабушка принялась за распаковку продуктов, приготовленных ею для дачи. Я позвонила подружке в надежде вместе погулять, но родители уводили ее на выставку ВДНХ. Мои вялые попытки расшевелить домашних на предмет достижений страны в области науки и техники пропали втуне: дедушка успел погрузиться в перипетии военных баталий в компании толстого журнала Новый Мир и маршала Жукова. Бабушка, распихав по местам содержимое сумок, взялась за котлеты. Под потолком поплыли аппетитные волны жаренного мяса, лука и чеснока. Я ходила неприкаянная, ждала обеда, изнывая от скуки и желания покурить.
И тут меня осенила неожиданная идея. Что если осуществить желаемое не выходя из дома — прямо под носом у бабушки с дедушкой? Дерзкий план созрел почти молниеносно. Я подхватила пару своих ботинок и туфель, взяла деревянный пенал для обувных щёток и кремов и оповестила бабушку, что иду на лестничную клетку чистить обувь. Увлечённая колдовством над котлетами, она кивнула, соглашаясь, и только попросила хорошенько прикрыть дверь, чтобы не тянуло гуталином ни нам, ни соседям.
Все складывалось как нельзя лучше. Я поднялась на один лестничный пролет, разложила обувь на полу в рабочем порядке. Затем прошлась щеткой с мазью по бокам своим туфель и слегка навела блеск на их фасаде. В таком виде они выглядели вполне себе чищенными. Закончив с алиби, я уселась на подоконник и спокойно закурила.
Застигнутой врасплох мне не грозило. В виду особенностей нашей парадной лестницы, даже если бы бабушке захотелось проверить вдруг чем я занимаюсь, то увидеть меня лишь просто выйдя на лестничную площадку, ей бы не удалось. Как минимум, ей пришлось бы подняться на несколько ступеней.
То же можно сказать о гипотетическом появлении соседей сверху. А если добавить, что во всем подъезде ни одна из этих массивных дверей, ведущих на лестничную клетку, беззвучно никогда не открывается, вы поймете, что выражение — «родные стены помогают» как нельзя точно передавало обстановку. Так немудрённая имитация чистки обуви открывала невиданные перспективы для меня в будущем.
Вечером, проходя из столовой в спальню, дедушка с удивлением воззрился на внушительный ряд начищенной обуви у дверей в коридоре. Неоднозначный трудовой подвиг весьма ленивой внучки явно привлек его внимание. На следующий день после завтрака, когда внучка вновь исчезла на лестничной клетке с очередной парой обуви, дедушка, выждав немного, открыл дверь на лестницу и громко поинтересовался: не прихватит ли Марина и его дачные ботинки привести в порядок. И услышав положительный ответ, деликатно выставил у двери свою обувь, не выходя на лестницу.
А где-то после обеда настал черед удивляться и бабушке. Сначала внучка сообщила, что забыла натереть кремом выходные туфли и, подхватив ящичек с щетками, ушла на лестницу. А следом ее муж вдруг вспомнил о своей грязной обуви, и поручив ей срочно застирать майку, поспешил следом за внучкой со своими ботинками. Бабушка, замочив в растворе практически чистую майку, по-своему решила воспользоваться невиданным энтузиазмом ближних, и подхватив пару своих истоптанных башмаков, выползла на лестничную клетку.
Смешанный запах гуталина и табака достиг ее обоняния раньше чем она успела что-то подумать. Спешно сбросив на пол принесенные туфли, она, захлопывая дверь, прокричала: «Мои возьмите». Однако здраво рассудив, минутой спустя она все же потянула на себя дверь и лишь слегка приоткрыв ее, обиженно провозгласила: «Тут кто-то надымил. Вы там поосторожней. Может выше подымитесь, чтобы дымом не дышать. И не забудьте двери за собой закрыть, а то весь никотин в квартиру затянет».
С этими словами доверчивая бабушка ретировалась. Ей командору большой семьи, привыкшей вытягивать на себе все хозяйственные хлопоты, организовывать домашних и знать все обо всех, даже не приходило в голову, что от нее могут быть тайны. Что ее такой умный правильный муж, следящий за своим здоровьем, потихоньку от нее курит. А внучка-подросток научилась обманывать, и теперь в компании своего деда радостно пускает кольцами дым, слушая интереснейшие случаи из его богатой на истории жизни.
Выходит случается, когда доверие становиться важнее привычных отношений. И тогда настоящая большая дружба рождается из совсем маленькой слабости
Кто-то держал меня за пятку и поднимал вверх прямо со спальным мешком. Из уютного теплого состояния меня выдергивали как морковку, и сознание по-своему противилось этой бесцеремонности.
— Если за пятку — значит, я за пределами спальника. Но я не чувствую холода, следовательно, меня ещё оттуда не вынули. Как быть с пяткой — вопрос ускользал. А напрасно: пока я крепко спала, раздавленная пластиковая бутылка с водой успела бесцеремонно намочить край палатки и угол спальника.
Приснится же такое, — обиженно подумала я, выглядывая из палатки.
Лучше б я этого не делала. Ночь выдалась относительно светлая. Просторная поляна в лесу приютила студентов-геологов в десятке палаток, расставленных по периметру. Судя по тишине — все спали. Совсем рядом со мной, догорал небольшой костер, возле которого кемарили два первокурсника – отлученные от компьютера худосочные юнцы, привыкшие по ночам бодрствовать. Один из них пытался поджарить на веточке кусок хлеба, другой — просто тупо смотрел на огонь.
Поодаль за ними, на фоне леса, замыкающего поляну, виднелся срубленный из дерева стол с пеньками-сидениями вокруг. Во главе стола, стоя на двух лапах, возвышался крупный бурый медведь, сосредоточенно исследующий его поверхность.
Представьте — такая простая обыденная картинка: костёр с двумя вчерашними школьниками, спящие люди в палатках, занятый собой медведь, и я — не съеденный и пока единственный зритель этого представления. Рука потянулась за сигаретой. Я попятилась, створки палатки сошлись, возвращая меня в безопасное пространство, из которого я выпала всего пару минут назад. Нырнула в теплый еще спальник, прислушалась: тихо было по-прежнему.
Ничего. Уйдет. Что ему там делать? Пищу унесли. Пижонистый начальник отряда с вечера спрятал остатки еды в специальный контейнер в автобусе, который шофер отогнал на стоянку. Поищет и уйдет, – успокаивала я себя. – А вдруг медведь — не дурак и решится на шмон по палаткам?
Страх быть раздавленной диким зверем заставил меня вылезти из мешка. Подхватив пачку сигарет, я осторожно подползла к выходу. Выглянула. Обстановка не изменилась; медведь был при деле. Я присоединилась к бодрствующей группе у костра, церемонно испросив разрешения на подымить. Мальчики не возражали. Один из них даже составил мне компанию. Растроганная, я тут же осчастливила юношей нежданным раскладом. По итогу — в первом ряду зрительного зала нас теперь сидело трое.
Конечно, остатки сна разом слетели с пофиговых дятелобразных. Оценив ситуацию, и допустив произвольность гастрономических предпочтений противника, они предпочли действовать на опережение. Тем более внезапность оставалась единственным нашим преимуществом. Вопрос: быть или не быть – оставался угрожающе открытым. Мы лишь позволили событиям разворачиваться во всем блеске своего абсурда. Команда трёх неудачников приготовилась к атаке.
Сперва раздался странный неуклюжий возглас. Торпедированная гласная «э» возникла и тупо повисла в густом пространстве леса. Это любитель поджаренного хлеба неуклюже перешел в наступление. За ним рванул разнузданный по ритму бит — это металлическая ложка со всей силы лупила по дну алюминиевой миски. Так, не жалея рук, работал по противнику его приятель. Тем временем колоратурное сопрано решилось понизить октаву. Его голос заметно поплотнел, и даже на время потеснил мои вопли. Но с каждой минутой орать становилось тяжелей, а для шумового натиска одной миски явно не хватало.
И тогда мы встали с земли, поднялись во весь свой офигенный рост (да-да, именно от слова “фигня”) и растопырив руки, начали прыгать – на одном месте и в стороны, подражая то ли диким воинам, то ли шаманам на заклании.
А что же медведь, призванный оценить самодеятельные песни и пляски? Надо отметить, что медведица, а не медведь, как нам сказали позже, оказалась дамой мало подверженной эмпатии. Наш феерический концерт не произвел на нее впечатления. От слова – совсем. Усилия пропадали даром. Мы шумели у костра. И боялись от него отойти. Она это понимала. Ценила. И продолжала заниматься своими делами. Тогда я вспомнила о лежащем в кармане свистке и выдала крутую трель. За ней – другую, третью. Звуки казались резкими, пронзительными. Увы, с нервами у медведицы тоже все было в порядке.
Как и у полсотни запиханным по палаткам людей вокруг нас. Хоть бы одна голова высунулась! Никому не было дела до исхода нашего противостояния. Никто не показался. Даже приятный во всех отношениях руководитель похода, профессор. Даже из любопытства.
Тем временем Красавчик разглядел невдалеке ствол небольшого дерева и втащил его в костер. Бревно оказалось сухим. Огонь взыграл, озарив поляну. Теперь различимые и шумные, мы удостоились внимания медведицы. Она опустилась на четыре лапы и развернула свое темное мохнатое тело к нам. Всего пять секунд и от нас останется мокрое место. Глаз её мы не видели. Но она могла видеть наши: отчаянные и решительные. Помедлив немного, медведица опустила голову и нырнула в ближайшую темноту, растворяясь среди деревьев и кустарников. Она уже давно усвоила, что глупость и страх у людей часто идут рука об руку.
Свою победу мы отмечали банкой кока-колы и обсуждением ночного происшествия. Наша взвинченность и нервозность сходила на нет вместе с затухающим пламенем костра. Лес постепенно погружался в тишину. Растянутые хороводом звезды выплескивали свой свет на верхушки вековых сосен. От трех тоненьких сигарет одновременно тянулись к небу витиеватые ментоловые струи. Я смотрела на раскрасневшихся от криков желторотых салаг и на сердце становилось теплее.
Эти ребята показали себя стоящими парнями. Остальное сообщество ни тогда ни позже своего участия никак не проявило. Зато по приезду в город по колледжу поползли слухи о курильщице Марине, и о том, как она своим дымом отваживала медведей. Особенно любили посмеяться над этим в кулуарах президента колледжа. Да, того самого приятного во всех отношениях бывшего руководителя геологического похода, вскоре ставшего президентом.
Знаете ли вы что такое КРЫСЫ?
Знаете? Знаете ли вы крыс так, как знаю их я?
Причиной неожиданного знакомства с этими чувствительными созданиями стала моя безобидная привычка к курению.
Но именно этим самостоятельным, хотя несколько безобразным собой созданиям, я в некотором роде обязана своей жизненной волей и стойкостью. А еще они научили меня душевной чуткости и уважению к тем, чей внешний вид по ряду причин далек от совершенства и может вызывать невольное чувство гадливости. Но обо всем по порядку.
По условиям контракта при получении диплома мне предоставили на выбор несколько позиций, на одной из которых я, как молодой специалист, должна бы продержаться не менее года. Однако обстоятельства личного характера не позволили мне заниматься выбором учреждения и в должность я не вступила. И тогда специальным распоряжением мне давалось десять дней для самостоятельного устройства на работу, а ранее предложенные должности отменялись.
Самой найти приличную работу даже за месяц – жесть! За десять дней – не реально. В ход пошли все связи – люди лишь пожимали плечами: через полгодика еще вероятно, но так сходу и не надейтесь. Наконец, за пару дней до конца десятидневного срока, нашли должность заведующим клубом фабрики на краю города. Счастливая, я помчалась оформляться.
Радушие, с которым эти люди меня встретили, щедрость озвученных привилегий и скорое подписание контракта, все казалось сказкой наяву. Единственное, что их удручало – невозможность немедленно показать клуб и мой будущий кабинет: ключи находились у некого Петухова, который, как на зло, приболел и будет завтра.
Кто такой Петухов и почему у него ключи, я действительно выяснила на следующий день. Им оказался мой заместитель на полставки, который жил рядом с фабрикой, играл на баяне и был незаменим при организации должностных выпивок и проведении всенародных праздников. Производство, заведующей клубом которого я теперь являлась, оказалась консервным комбинатом по переработки овощей. А клуб, в стенах которого мне предстояло провести год, не отличался от большинства клубов той поры: просторное, хотя и обветшалое помещение с огромными потолками, наличие театральной сцены при отсутствии рядов сиденьев в зале, и небольшие окна где-то под потолком. Хотя нет – нормальные окна были, но только в моем кабинете.
Петухов быстро ввел меня в курс дела, обрисовал общую обстановку и расстановку сил. Разъяснил, что запросы тружеников скромные: вне праздников от клуба никто ничего не ждет. Но иногда появляться желательно. Вопрос с курением решился сам по себе. Петухов курил, и курил часто. Он настаивал, чтобы в клубе я вела себя хозяйкой и не стеснялась своей привычки, но делать это на улице или фабрике не советовал. Курение нас несколько сблизило, и, как мне тогда казалось, мы остались довольными друг другом.
Мне импонировал его цепкий ум и мудрость, с которой он легко принял мое должностное верховенство, будучи два раза старше меня по возрасту. Другое дело, что в своих начинаниях, будь то создание самодеятельного театра или дискотеки, рассчитывать на него не приходилось. Его прямой обязанностью было облуживание отдыха руководства, традиционно проводимых в клубе за закрытыми дверями. Так смотришь — скромный неказистый мужичонка, а талантов — мама не горюй. Всех по отчеству и кто-чего сегодня, а кто — пивом и с рыбкой; каким составом, а кто отстранён. Умел души гендиректора с ген инженером смягчить и у парторга с профоргом настроение поднять. Завклубами сменялись, начальников меняли. Петухов всегда оставался на своем месте.
Так что после первой нашей встречи я встречала Петухова не часто и больше издали. Это как-бы у меня есть помощник и как-бы его нет. Так хотелось сказать : «Солнцеликий ты мой, ненаглядный, может окна помоешь в клубе?» Но молчу. Знаю — улыбнется, сверкнет своим цыганским зорким глазом, и исчезнет. Петухов оказался котом, который гулял сам по себе, и никому не приходило в голову воспринимать его как-то иначе.
Так что напрячься по-взрослому пришлось мне — хлама было не счесть. Принесенная из дома метла пришла в совершенное замешательство: ей никогда прежде не доводилось иметь дело со столь вопиющим беспределом. Кругом валялись кусочки газет, бумаги, ржавые гвозди, засохшие листья, окурки папирос, огрызки яблок и даже ржавые спицы детского велосипеда.
Чья-то заботливая рука посеяла капустные кочерыжки в горшке с усохшим фикусом. Огурцы разводили тут же, в кадке с пальмой. Из одежды нашлись помеченная красным вином мужская майка и один женский носок с желтой каёмочкой. Совсем еще новые кеды расковано обнаружились за кулисой: своими шнурками их привязали к древку флага Мальты и прожгли папиросами в нескольких местах.
Уборке пола в кабинете мешал большой двухтумбовый стол по центру комнаты. Идея его передвижения совсем мне не нравилась. Он сразу же начал сопротивлялся, будучи последним динозавром Парка Юрского периода. Я напряглась – стол не сдвинулся ни на миллиметр. Взялась с наскока – результат прежний. Вытащила ящики – зашла, так сказать с козырей – дерево вздрогнуло. Ободренная успехом я увеличила площадь обхвата, всем телом навалившись на допотопную мебель размером в футбольное поле. Видавший виды стол загудел, но стоял на своем.
Тогда я решила взять тайм-аут и изменить тактику. Закурила, и с бесстрастным видом обошла стол со всех сторон, выискивая в защите противника слабые места. Таковых не оказалось. Стол был типичным детищем времен первых сталинских пятилеток: монументальный и твердолобый. Только и я не зря пионерский галстук в детстве носила —упрямства не занимать. Решила тянуть не стол, а ковер, лежащий под ним – стародавний троянский способ передвигать мебель. И тут мы подходим к самому интересному. Ковер не поддавался, от слова – никак. Тогда я задрала его свободный край и остолбенела.
Доски пола под толстым ковром выглядели реальной декорацией к фильму ужасов. Истерзанные их части где-то свешивались вниз, где-то покоробились и разошлись в стороны. Сквозь зияющие дыры на метровой глубине угадывалось чрево подвала, бетонный пол, кирпичные перекрытия.
Сладковатый смрадный дух вырвался наружу. Я выпустила из рук ковер и он послушно лег на место, всей своей тяжестью удерживая хрупкое равновесие между светом и мраком.
Меня захлестывали противоречивые чувства и мысли. Хотелось бежать в администрацию, звать Петухова, настаивать на немедленном ремонте; взывать к совести. Паника рождалась где-то в пересохшем от страха горле, смещаясь в область трепещущего сердца. Угнетающее соприкосновение с неизвестностью выбивало из колеи. Мое воображение пугало меня картинами проваливающегося под ногами пола. Я выбежала из кабинета в зал. Его входные двери были широко распахнуты. С улицы доносился детский смех, обрывки слов шедших мимо прохожих, размеренный гул фабричных цехов.
Куда я попала? Что мне делать? Бежать к начальству? Что я им скажу? Дыра в полу? А они? Придут, ужаснутся. Я была почти уверена, что где-нибудь в зале или в глубине сцены найдутся столь же вопиюще признаки порчи и разрушения. А значит неизбежен ремонт и закрытие клуба. Следом появятся необходимость модернизации пространства, более отвечающего запросам в проведении праздников. Дело затянется. И ударит по мне.
Ремонт здания, а значит и закрытие клуба мне категорически не желательны сейчас. Мой трудовой договор, не утвержденный директором фабрики, перенесут на неопределенное время. Прием на работу заведующего клуба вовремя его капитального ремонте – нонсенс! Ни чем не оправданная трата денег. Контракт со мной не подпишут. Сомнений нет.
А не подкрепленная печатью распределительная практика, никак не уложиться в положенные сроки — со всеми негативными последствиями для меня.
Полный пе..йзаж и на тебе...здрасте! Думать надо! Помощи ждать неоткуда. Взвесить. Никаких нервов! Ищи главное. Разбей беду на кирпичики. Так, как делал Кай, преодолевая сиюминутные жизненные страсти, выкладывая из ледяных осколков слово «вечность» для снежной королевы. И один в поле воин.
Собравшись с духом, я вернулась в кабинет. Там над большей частью изъеденного пола, покрытого ковром, нависала правая тумбочка стола, ножка которой располагалась существенно дальше дыры, и вес ее приходился на добротные половицы. А вот проход по ту сторону стола оказывался стремным. Но можно, во-первых, целиком блокировать проход, установив легкую этажерку с книгами; и во-вторых, в самом начале комнаты у дверей поставить удобное кресло. Широкое уютное кресло предотвратит хождение посетителя по кабинету. А вот компанию из двух и более буду принимать в зале.
Пару дней прошли на нервах. Затем мой договор был официально утвержден директором. И распределение в институте засчитали состоявшимся. А еще через неделю я вполне адаптировалась и прекрасно чувствовала себя на фабрике. Молодежь потянулась в клуб, мечтая о собственной дискотеке в зале и уютном помещении, где можно интересно отдохнуть после смены. Петухов прибегал покурить со мной и обсудить местные новости. Ему понравилось и кресло при входе и маленький столик с керамической пепельницей. Казалось, на этом этапе моя жизнь налаживается.
Все изменилось однажды вечером. Тогда я задержалась в кабинете допоздна заполняя положенную отчётность по клубу. Из открытого окна были видны верхушки зажжённых фонарей комбината. Там, за ограждением, во-всю работали цеха первичной обработки, шумела вода, урчали транспортёры.
Внезапно новые слабые звуки вплелись в рутинную канву ночного шума. Сначала я приняла их за кошачье мяуканье у себя под окном. Кованые прутья решетки на окне не позволяли мне высунуться, а потому я просто стояла рядом и слушала. После заметной паузы звуки повторились. Но теперь они не казались мне шедшими с улицы. Обернулась – в комнате никого; пошла на звук к дверям. Зашла за двери – звук пропал. Вернулась в кабинет. Тишина.
Где же их кошка прячет? – недоумевала я, проверяя маленькую подсобку, в которой хранились остатки реквизита, старые плакаты и прочий хлам. Для окотившейся бездомницы место что надо. Но там было пусто.
Да и котята замолчали – то ли успокоились, то ли мамаша включила партизанский режим тишины. Я вернулась к столу. Отчет походил к концу, когда я вновь услыхала эти тоненькие жалобные звуки. Однако в этот раз я сразу распознала – звуки идут из-под пола. А точнее из-под ковра и как раз оттуда, где лежат разрушенные доски.
Я схватила сигарету, нервно закурила. Странное предчувствие охватило меня. Внутренний голос отговаривал меня от дальнейших действий. «Дескать: не валяй дурака. Иди домой. Завтра придешь с Петуховым. Утро вечера мудренее.» Но другая «я» уже тащила из ящика стола фонарик, становилась на четвереньки, осторожно высвобождая ту страшную часть ковра, за которой кому-то в глубине подпола было сейчас плохо.
Фонарик выхватил мечущую из стороны в сторону темную тень, а на тонких поломанных ветках и газетных обрывках копошились небольшие серо-розовые комочки. Похоже свет и мой сигаретный дым пробудили их ото сна и они обиженно пищали, пытаясь отползти в тень.
Склонившись над дырявым полом, я по-прежнему не понимала, почему их кошка-мама выбрала столь неудобное место для выкармливания малышей. И только когда из темноты прямо в луч света выступила огромная фигура крысы, все стало на свои места.
Это были ее отпрыски и она бесстрашно вышла их защищать. Она напряглась и застыла. Дым от моей сигареты странным образом втягивался в нутро каменного пространства и сизыми струями заполнял все собой. Писк усиливался. Крыса обернулась к ним на мгновенье, а затем слегка изменив позу, вновь задрала голову вверх. Ее глаза сверкнули в свете фонарика.
Могла ли она видеть меня? Не думаю. Но я уверена, что в тот момент нам случилось оказаться с ней одной волне. На каком-то непостижимом, животном уровне мы считывали намерения друг друга. Крыса поняла, что я не враг. А я поняла и ее тоску и ее усталость.
Я отползла, набросила увесистый ковер на гнилую проплешину пола, встала. Страх и нервозность отступили, исчезла гадливость. Руки машинально потянулись к ключам и сумке. Я потушила в кабинете свет, заперла двери, вышла на улицу.
Свежий воздух шарахнул по легким, жаждущих очищения. Я шла домой и думала, что мы —люди скорей полюбим зеленых безбровых инопланетян, чем сможем преодолеть отвращение и страх к созданиям, которые живут бок о бок с нами, а землю освоили задолго до нас. У крыс нет разума, а они умны, мудрейшие в науке выживания. Я слышала от людей о их невероятной предприимчивости. У них нет эмоций — есть инстинкт, способность погибать за своих детей.
Я иногда спрашиваю сама себя: почему в темных глубинах океана переливаются сотнями красок его обитатели, хотя вид их потрясающей красоты никогда не предназначался для глаз человека. А вот все самое отталкивающее и безобразное, что могло бы отвратить людей — с лихвой досталось крысиному роду, живущему рядом с нами, по соседству. А если бы создатель сотворил бы их с приятной мордашкой, милыми глазками? Могли бы крысы наравне с лошадьми, собаками и кошками стать домашними питомцами? И прирученные за миллионы лет, умели бы уводить хозяев от землетрясений и наводнений, спасать от смерти голодающих. Увы, на данном витке эволюции этого не случилось. А может это было до потопа?
Как сложилась наши отношения в клубе? Старались не беспокоить друг друга по пустякам. Представьте, некоторое время я даже оберегала их покой. Репетиции шумной духовой группы музыкантов из клуба перенесла на открытую эстраду фабрики. И даже пару раз с их мамашей встречались.
Один раз —случайно столкнулись у бокового занавеса сцены. Я собиралась нагнуться за закатившимся туда яблоком. Она видимо, посчитав эту добычу своей, поспешила меня опередить — чем выдала свое присутствие. Я отступила. Яблоко там валялось ничейным уже с неделю — претензий к крысе у меня не было.
В другой раз, когда я сидела за столом, она появилась на пороге моего кабинета и несколько мгновений как-то по-особому выразительно посмотрела на меня и исчезла. Я поняла. Просила не еды – снисхождения. А причина была в моем курении. В особо холодные дни, я плотно закрывала окно, совершенно упуская из виду странный эффект никотинового дыма, проникающего из кабинета в подпол; место странного перепада давления. Именно так я расценила ее появление. Нет – курить я не бросила. Но с тех пор курила в кабинете только с настежь распахнутым окном.
К декабрю писк внизу прекратился. Малыши подросли и ушли в свою взрослую жизнь. А в апреле в клубе сделали ремонт. Адская дыра прекратила свое существование. С тех пор я ничего не слыхала о крысином народе, жившим под красным ковром у меня под столом.
«Иногда мир сдвигается на полдюйма — и всё уже не то.»
— Рэй Брэдбери
События этой почти детективной истории происходили на территории городского колледжа, где я в то время работала. По одной из позиций я являлась помощником профессора при проведении пост-лекционных работ по графическому дизайну. По другой – профессиональным наставником при специально оборудованной аудитории для помощи в обучении студентов программированию и предметам, преобразованных компьютеризацией. А в качестве студентки, я посещала лекции по дисциплинам, востребованность которых росла или вызывала живой интерес.
Нужны эти подробности для понимания сложившейся ситуации, при которой сотни студентов знали меня сугубо как студентку и еще столько же – как сотрудника колледжа. Одни знали, что я курю, другие даже не догадывались. Соответственно, в одних ситуациях я курила открыто, в других – не очень. На лицо – изрядная двуличность положения, к которой впрочем, я привыкла.
Основными зданиями, где я работала были – вытянутый в длину трех-этажный корпус А, и низкорослый корпус Б – этакая разветвлённая многоходовка с обилием проходов. Оба располагались на значительном пешем расстоянии друг от друга, а между ними находился Административный корпус, где по случаю ремонта временно вселился президентский штат во главе с ректором колледжа или как его здесь называют – президентом.
Территория колледжа была оснащена множеством удобных скамеек и массой зелени. Но в плане курения без лишних глаз – не везде зеленые насаждения набирали достаточную высоту и плотность. Зато в тени зданий кустарники росли гуще, деревья выше, даря прохладу и укрытие.
В тот злополучный день почти весь персонал третьего этажа корпуса А, где располагалась компьютерная лаборатория с доброй сотней компьютеров для студентов, готовился к посещению президента заведения, в сопровождении декана нашего факультета коммуникаций и информатики.
Нас, вспомогательных инструкторов, все утро держали на привязи, не позволяя выйти ни на перекус, ни на перекур. Прямые наши начальники – технари-менеджеры большинство учебных программ знали лишь по названию. А значит любой вопрос студента оставшийся без ответа, будь-то программирование или цифровое редактирование фотографий, в присутствии визитеров, мог поставить под сомнение квалификацию помощи, оказываемой здесь студентам. К полудню стало известно, что визит пока отменяется. Нам разрешили позаботиться о своем желудке и прочих надобностях.
Перекусив в кафетерии Административного корпуса, я возвращалась обратно к корпусу А, в расчёте перекурить на известной мне удобной скамейке под сенью деревьев у здания. По удаче людей там не было, но на самой скамье восседал большой туго набитый рюкзак. Посмотрев по сторонам, я напряглась и сначала спустила его вниз, а затем оттащила подальше в сторону. Развалившись на его месте, вытащила свои ментоловые сигареты Ив, с удовольствием затянулась. Но через несколько минут в мое скамеечное пространство вторгся незнакомый мне парень, который многозначительно произнес:
"Это не твой рюкзак. Я знаю. Ты здесь работаешь. Видишь того типа в зеленой кепке козырьком назад, это он оставил его и ушел."
Парень указал на стоящую вдалеке группу мужчин, похожих на рабочих. А надо сказать, что в те времена оставленный без присмотра любой бесхозный сверток или рюкзак часто вызывал у людей подозрительность.
- А ты знаешь что в нем?
- Нет. Но выглядит он странно.
- Может нам стоит сообщить в полицию?
- Не советую, – парень понизил голос, – Там теперь отпечатки твоих пальцев. Соображаешь? Вот. Уходить надо. Я, пожалуй, пойду пока.
Парень с опаской обошел рюкзак, вдруг ставший зияющей точкой схода, и быстро скрылся из глаз. Я посмотрела на свои пальцы, запятнанные криминалом, затем на сомнительных рабочих, уходящих в сторону парковки. Но не успела я переварить свалившуюся на меня информацию, как всего в десятке метров от себя услышала знакомые голоса. Говорили декан с президентом и речь шла обо мне.
- Она знающий сотрудник. Берет новые классы, повышает свой профессиональный уровень. Даже компьютерное черчение вытянула. Представляешь? Мне Сэм, чертёжник, говорил, что его классы перестали бросать в начале семестра, идут теперь после занятий к ней за помощью. Впервые есть к кому!
- Да, я что-то слышал о ней.
- Говорю тебе, нам здорово с ней повезло. Пошли. Сам увидишь.
Боясь быть застигнутой за подслушиванием, я пригнулась так, что едва ли ни касалась земли головой. И хотя пару хиленьких кустиков с газонами условно отделяли зеленый треугольник с моей скамейкой от остального пространства, реально спрятаться было негде. Занятое разговором, начальство пока меня не замечало. Но, оказалось, кое-кто давно наблюдал за странностями моего поведения и пошел на опережение. Ведь не успела я сообразить, как подскочившая к руководству студентка остановила их.
С ее появлением положение мое осложнилось – я успела встать со скамейки и проделать несколько шагов, когда до меня дошло, что эта пигалица сообщает о неком рюкзаке, который подбросили, и о тикающем устройстве в нем. Я перевела глаза на валяющийся в нескольких шагах рюкзак и почувствовала как волосы подымаются дыбом. Но когда я услышала, что люди якобы видели, что его подбросила некая курящая подозрительная женщина лет сорока, сообразила, что уходить надо быстро и не оглядываясь.
Резко на полусогнутых я преодолела открытое пространство до начинающейся гряды насаждений, ужасаясь, что в любой момент меня могут узнать и окликнуть по имени. К счастью, начальство состояло из аналитически мыслящих мужчин: их мозг не мог одновременно загружаться информацией и ее обрабатывать.
Обязательная очередность этих процессов нередко приводит к мимолетному, неосознанному впадению в ступор. Все выходящее за пределы осмысления заданной тематики ими игнорируется. Именно благодаря этой специфической мужской особенности, даже глядя на меня – они меня не видели, и я благополучно достигла высоких кустов, спрятавших меня. Повезло! С женщинами это бы не прошло.
В тени зелени сажусь прямо на траву, закуриваю. Скамеек здесь не ставили. Зато высились ряды густо высаженного кустарника с маленькими лужайками вокруг нескольких крупных деревьев. В этом укромном местечке расположилось с пяток студентов. Кое-кто штудировал конспект, кто-то безмятежно спал, прислоняясь к дереву, мальчишки курили «Мальборо». Все как всегда.
Мирная картинка помогла мне немного расслабиться. Важно, что пронесло. А вот рюкзак немного пугал. Застань они меня на горячем, последствия непредсказуемы. Мысли оборвались, когда внезапно ближайшие кусты раздвинулись. Из них вынырнул невзрачный очкарик в белой футболке с буквой М, который сначала осмотрелся по сторонам, а затем двинулся ко мне. Его походка была крадущей и горделивой одновременно.
– Я тебя знаю. Мы вместе брали класс истории. Они тебя вычислили. Рюкзак нашли. Вызвали полицию. Идут по следам. Тебе нужно хилять и побыстрей. Лепи в сторону корпуса Б, а там на парковку. Ты где припарковалась? Впрочем – молчи. А то я слаб – выдам.
Похоже парень не заметил моих округлившихся глаз, потому что запнулся, потупился и буркнул, перед тем как испариться: «Если что – я тебе ничего не говорил».
Я почувствовала, как почва разума размывается. Идиотизм ситуации заполнял собой все. Шутками не пахло. И тем ни менее я поднялась с земли. Было необходимо возвращаться в корпус А, где меня могли уже хватиться.
Когда я миновала входные двери Административного корпуса, появилась полицейская машина, приписанная к колледжу. Она остановилась как всегда перед зданием на кругу. Я посмотрела на часы. Время ее дежурства обычно начиналось с трех, а сейчас не было часа. «Наверно вызвали из-за рюкзака», – почему-то пришло мне в голову. Поравнявшись с машиной, я не удержалась и заглянула в открытое окно. Сидящий за рулем полицейский рассматривал фотографии. «Вызвали полицию. Идут по следам», – вспомнила я слова очкарика. В тот же миг я как ужаленная отскочила от машины. Ведь речь шла обо мне. Дурной сон на яву продолжался.
Узкая аллея среди шелковистой травы и клумб вела меня, неспешно огибая Административный корпус. Мои мысли резко оборвались, когда я увидела президента колледжа, идущего мне на встречу. Аллея была одна, сворачивать было некуда. Расстояние неуклонно сокращалось.
На мне была та же яркая малиновая кофточка, которая вместе со своей хозяйкой, курильщицей лет сорока, бежала с места подброшенного таинственного рюкзака. На соображение давалась от силы минута, и счет пошел.
При лобовом столкновении президент узнает подозрительную личность, связанную с рюкзаком. Он останавливает меня, начинает задавать вопросы. Возможно я буду мямлить и оправдываться. Страх, что президент может узнать во мне студентку, отгонявшую медведицу от походного лагеря в далеком прошлом, заставил меня резко развернуться обратно и прямиком по траве бросится в Административный корпус, мимо дверей которого я только что прошла.
Не знаю заметил ли президент мой финт ушами или в колледже привыкают еще не к такому, но за считаные секунды я пронеслась по длиннющему вестибюлю, пробкой выскакивая наружу с его противоположного конца.
Оставалось совсем немного до парковки, где я оставила свою машину. Я мало понимала в том, что происходит, но догадывалась, что будут искать женщину в малиновой кофточке. Прямо там, в машине, я переоделась. Белая пляжная марлевка, хранящаяся на случай сильного солнца, пригодилась как нельзя кстати. Но неудачи просто преследовали меня.
Захлопывая дверцу, я зацепилась широким рукавом за боковое зеркало, и рукав блузки разорвался на две половинки. Теперь при ходьбе, когда встречный ветер поднимал мои волосы и лоскутки материи к верху, узнаваемые атрибуты огородного чучела явно забавляли встречных. Люди оборачивались, хихикали. Пришлось вернуться в машину и, объехав территорию по окружной, припарковаться за корпусом Б.
Выскочив из машины, я вновь нарвалась на стремительные потоки ветра, проверяющие на прочность мое достоинство. Волосы, юбка и опьяненные свободой рукава марлевки разом раздулись и вознеслись ввысь. Я почти побежала, не желая в таком виде попасться никому на глаза.
Мой ключ привычно отпер мудрёный замок аудитории корпуса Б, куда я вошла и, заперев дверь изнутри, кинулась к своему рабочему столу. Память не подвела – маленький набор для путешественников – жестянка с набором иголок и ниток оказалась на месте. Стащив с себя рубашку-марлевку, принялась сшивать рукав.
Неожиданный громкий стук в дверь хоть и подстегнул меня шить быстрее, но встречать гостей в неглиже я не собиралась. Стук повторился несколько раз, а затем стих. Окон в этом помещении не было, стены и двери строились со звукоизоляцией – кроме отдаленного глухого рокота голосов слышно ничего не было.
Минут через пятнадцать, когда я успела наспех привести рукав к единому целому, двери снова встревожились глухим камланием. На этот раз ключ с внешней стороны пытался пробиться сквозь заслон ключа оставленного мной.
Я оделась, отперла дверь и в аудиторию буквально ввалилась небольшая, но воинственно настроенная толпа. В центре высилась Антуанетт – моя начальница, профессор и хозяйка этой аудитории новейших технологий художественной графики. Чуть поодаль от нее держался молоденький полицейский, поедающий глазами эмансипированную грудь крепышки-девчонки с косой челкой. Еще трое девиц, судя по рюкзакам за спиной – студентки-первокурсницы, похоже составляли костяк делегированных.
Самая кусачая из них набросилась с такими обвинениями в мой адрес, что предыдущая история с бомбой в рюкзаке, показалась теперь мне просто шуткой незаслуживающей внимания. Новая драма отличалась куда большей остротой и динамикой. Кульминация нагнеталась постепенно, но острие уже упиралось в мою грудь.
Кусачая утверждала, что видела как я бежала и спряталась здесь, после того, как подралась с Ведьмой, парня которой я хотела у нее увести. О самой драке ей рассказали девочки с ее потока. И она им верит. "Ты не представляешь, – говорили они, - она вцепилась Ведьме в волосы и повалила ее на землю. Затем вскочила. Но Ведьма изловчилась и все же лягнула ее напоследок. Мальчишки окружили Ведьму, а эта поспешила удрать.
В обвинительной речи я хоть и выглядела стервой, но явно энергичной и привлекательной. Каюсь, мне было даже лестно слушать. Но студентка уже заговорила о полиции, которой захотелось непременно узнать, кто и зачем поставил фингал под глазом у Ведьмы. "И хотя с Ведьмой никто не дружит, на понт уводить у нее парня – западло. А драться – тем более". – подытожила активистка свой доклад.
Уже с первых слов девицы, напряжение на лице Антуанетты сменилось едва сдерживаемым смехом. Но когда студентка посоветовала полицейскому разобраться со мной, не выдержав фыркнула, и заявила, что хочет прояснить ситуацию.
Она напомнила, что она – профессор и заведующая этой аудиторией. А женщина перед ними – Марина – ее помощник уже более пяти лет. Что Марина имеет право находится здесь в любое время и у нее есть свой ключ. Более того, она самостоятельно ведет здесь практические занятия всех ее классов как полноправный инструктор. Таким образом Антуанетт считает все услышанное здесь вымышленными небылицами, не заслуживающих внимание, и требует немедленного окончания бессмысленного балагана.
Полицейский тут же откланялся. Девиц сдуло ветром. Инцидент был исчерпан. Мы остались одни. Помолчали. Антуанетт подошла к доске, стерла объявление. По деловому, как обычно, уточнила расписание на следующую неделю. Подхватила свою связку ключей. На мгновение задержалась в дверях перед уходом. Улыбка снова скользнула по ее губам.
– За стоящего парня я и сама бы подралась, – наконец почти кокетливо произнесла 50-летняя профессорша, и приподняв подбородок, повела глазами, указывая на правый рукав моей рубашки – именно тот, зашитый в спешке.
Я не нашлась, что ей ответить, но она и не ждала. Да разве она бы поверила?
Как мне самой было поверить в то, в чем меня убеждали. Я не знаю кто такая Ведьма. Досадно. Но может, чтобы драться – знакомиться не обязательно. Тем более если трофеем мне шёл чужой симпатичный парень. Жаль - я никогда в жизни его не видела.
Не помню, как врубила Ведьме в глаз. Но понравилось, что не она мне. Я достала из шкафа кем-то давно забытую спортивную куртку, одела – оказалась в пору. Заперев дверь, побрела к заждавшимся подопечным в корпусе А.
Мною овладело ощущение, что оказаться в вихре щедро множащихся миров, сквозь которые прорывалась моя телесная оболочка, совсем не уютно. Меня даже слегка знобило. Но одетая наспех куртка чудесным образом изменила моё состояние. Ко мне возвращались силы и энергия. Я подумала, что может это куртка того красивого парня, который устал от Ведьмы.
Очкарик настиг меня почти у самого корпуса. Я узнала его по большой букве М на его футболке. Вряд ли он был Ведьминым парнем. Из его сбивчивого рассказа следовало, что полиция вызвала кинологов. Нашли женскую цепочку недалеко от рюкзака. Одна собака, работавшая с рюкзаком – взрывное вещество не унюхала. А вот другая якобы взяла след.
Я спросила его – кем он хочет быть, когда вырастет. Парень в мой юмор не врубился. Он ответил, что в другой раз, если я не передумаю, мы обсудим эту интересную для него тему. Нет. Очкарик никак не мог быть Ведьминым парнем; он считал, что быть историком – круто.
Я распрощалась с этим «крутым» историком и, мысленно оплакивая очередную потерянную мной цепочку, вошла в здание. Проходя вдоль тянущейся чредой нескончаемых окон аудитории третьего этажа, выходящих в коридор, отметила сходство с огромным залом библиотеки, если бы не большие мониторы, за которыми корпели студенты. Войдя в аудиторию сразу направилась к взметнувшейся руке, требующей внимания. Вопросы оказались пустяшными, но я сознательно усложняла решение проблемы, стараясь выиграть время и понять общую расстановку сил и настроение своего шефа – непосредственного куратора всей компьютерной лаборатории.
Вела она себя спокойно, шутила, слегка кокетничала с моложавым президентом и не менее импозантным деканом, стоящими рядом. Легким кивком головы дама дала мне знать, что видит меня, и пока во мне не нуждается. Большой монитор компьютера перед ними давно впал в спячку с плавающей эмблемой Яблока. Тема разговора захватила их.
А я больше всего боялась встретиться глазами с президентом. Вдруг он меня узнает. И прощай тогда работа в колледже. Даже заступничество декана не спасет. Этот человек умеет находить предлоги, чтобы уволить ему неугодных. Хотя с другой стороны, убеждала я себя, прошло столько лет, и узнать хрупкую колкую Дюймовочку в зрелой толстой тетке, надо уж очень сильно постараться.
Он видел как я вошла, хотя стоял спиной. И потому как он слегка оборачиваясь в мою сторону задерживает взгляд, я поняла, что он пытается вспомнить меня. В какой-то момент он не удержался, вышел из помещения, чтобы затем, почти сразу, зайти обратно, но теперь через дверь, проход от которой прямиком вывел его ко мне.
Мне стало не по себе. Сперва он, не глядя на меня, подсел к нашему столу со стороны студента, с которым я работала, и поспрашивал его о том, о сём. А затем, стараясь поймать и удержать мой взгляд, резко поинтересовался не виделись ли мы прежде.
О боги, мне потребовалась вся сила моей воли и безусловно актерский талант, чтобы с блеском сыграть жест легкого удивления, сводящийся к невразумительному пожатию плечей – дескать здесь, в колледже, где-же иначе. Такое очевидное не понимание его вопроса, мимика человека, находящего его вопрос странным – сделали свое дело. Даже его внимательному взгляду не удалось разглядеть и намёка на подвижность и живость характера в твердокаменной степенной даме, сидящей напротив.
Он отошел от меня с явным облегчением. В его прошлом МЕНЯ НЕ БЫЛО. А значит и вспоминать было нечего. Он мог бы случайно узнать глаза, но их я от него отводила — мой взгляд скользил прочь уставшим и равнодушным.
Наконец-то я прервала бесконечную цепь смутных воспоминаний, всякий раз возникающий при виде меня. Новый облик целиком загружен в его память. И он, этот новый образ Марины с работы, заслонит образы других Марин, которые знают о нем больше, чем ему бы хотелось, и которых он никогда не потерпит рядом.
Президент возвращался к коллегам – красивый коварный зверь, привыкший улыбаться всегда и везде. Скольких сбила с толку и погубила его белоснежная приклеенная улыбка. Он здесь не правил – он упивался властью – умный, хладнокровный, опасный.
Но сегодня победа осталась за мной. Его, хитрого и беспощадного, я заставила поверить, что я в его королевстве лишь маленький полезный винтик. Радость от выигранного сражения переполняла меня. Я чувствовала, что наконец за долгие годы работы в колледже я могу по-настоящему расслабиться.
Губы мои раздвинулись в подобие улыбки – я смотрела в спину идущего по проходу президента в дорогом прекрасно сшитом костюме, сидевшем на нем безукоризненно, а видела спину той же гордой поступи только совершенно без одежды и с ритмом слегка подскакивающих при ходьбе голых половинок.
А происходило это десять лет назад в небольшом саду с красиво подсвеченным джакузи в собственном доме одной нашей общей знакомой.
Стемнело. Гости уже перекусили и выпили. Наиболее разгоряченные уже раскованно белели своими обнаженными телами в саду у воды. Стоя у открытой настежь двери в сад, я нервно курила. Подошла улыбающаяся хозяйка дома и, ободряюще кивнув мне в сторону джакузи, начала раздеваться. Сброшенная ею одежда быстро поглощалась темным нутром шкафа. Голос мужа издали поторопил ее. Она с радостью выпорхнула навстречу ему в сад. На теле оставались лишь бусы. Тем ни менее у джакузи ее встретили громкие приветственные возгласы.
Я не произнесла ни слова и лишь тихо выпадала в осадок. Никогда еще сугубо философский вопрос о раскрепощенности человека не стоял передо мной в такой своей непостижимой наготе.
Большинство гостей были мне не знакомы. Но все на подбор оказались семейными парами. Исключение составлял молодой профессор геологии нашего колледжа, пришедший со своей, как мне сказали, новой подругой. Бюстовая блондинка виртуозно владела его вниманием, и он, мельком поздоровавшись со мной, как со всеми, к счастью, не узнал во мне малоприятную ему студентку-курильщицу из геологической группы, где он был руководителем несколькими месяцами ранее. Похоже он вообще запоминал только нужных людей и женщин, казавшимися ему сексуальными.
Тем временем голоса у джакузи становились всё громче и веселей. От откровения ситуации мысли мои буксировали; я не могла ни осмыслить, ни переварить происходящее. В добавок меня пригласили на вечеринку с парнем, с которым я сама познакомилась пару часами ранее на территории колледжа. О джакузи нам упомянули вскользь, больше о цветомузыке и разнообразии горячительных напитков. Теперь же ошалевшие от открывшихся перспектив, мы, не сговариваясь, схватились за свои сигареты как за якорь спасения.
Дымя и прислушиваясь, мы просто тянули время, отчего идиотизм положения лишь набирал силу. Похоже и мой новый знакомый не ожидал попасть в компанию раскованных нудистов. Он явно не горел желанием вот так, за зря, выставлять свое хозяйство на всеобщее обозрение. Пусть даже в обмен на созерцание добра чужого. Я же, знавшая хозяев с год, и не раз бывавшая у них здесь в гостях, не могла взять в толк — когда же произошла столь интригующая трансформация моих друзей. И да, их всегда занимали вопросами философии, космогонии, психологии. Но мне в голову не приходило насколько они оказались продвинутыми.
Теперь соображать нужно было быстро. Что если кто-то за нами явится, и не один... Узнавать их реальные намерения или, скажем так, позволить ситуации разворачиваться в неизвестном нам направлении, отчаянно не мыслилось. С другой стороны, будучи людьми воспитанными, нам не хотелось своей русской однозначностью ломать стереотипы просветленных. И тогда мы слиняли не прощаясь, по-английски.
Вот что я вспоминала десять лет спустя, глядя в спину уходящего от меня президента. Но мои мысли не несли зла. Они скользили сами по себе не задевая его. Каждая следующая минута уже рассказывала историю новой Марины, пряча старый образ в забвение.
Побыв еще немного декан и президент ушли. Засобиралась домой и заведующая. Меня позвали к студентке. Компьютер, за которым она занималась, встроился в ближний ряд к окнам, идущим во всю стену. С высоты третьего этажа люди казались маленькими фигурками, особенно если солнце, скользящее на закат, завораживало своей непостижимостью.
Вот, покинув нас, идет по своим делам президент. Горделивая осанка, великолепно сидящий костюм делают его узнаваемым на любом расстоянии. Но собаке кинолога похоже сегодня будет наплевать на его осанку и костюм. Собака кинолога взяла след. Чем ближе она к цели, тем сильнее натянут поводок, тем резче рвется вперед. Мне из окна было хорошо видно как собака кинолога идет по следу президента.
Что сказать в заключение: иногда планеты выстраиваются таким образом, что на земле происходят невероятные события. Непостижимые события малого и планетарного масштаба.
Наталья Швецкая©2026. За исключением использования кратких цитат в критических статьях обзорного характера, художественное содержание и литературные материалы данного интернет-сайта не подлежит воспроизведению ни в одной из форм: электронной, печатной, звуковой или любой иной, без надлежащего письменного разрешения владельца авторских прав. Художественные работы: Наталья Владимировна Швецкая.
Спасибо вам за внимание. Надеемся вам здесь понравилось.
Вопросы и пожелания по адресу интернет-почты Наталии Швецкой
natalyasdesign@yahoo.com
